Георгий Чернобровкин

Насколько понял, созрел сборник стихов. Ещё не решил точно с названием. (Первый называется "Орешник"). А посему если есть предложения, то выслушаю со всем вниманием, как и пожелания по содержанию. :) ( Read more... )

Мне сад пригрезился ночной,
живой, рассыпанный на дольки:
тяжёлой каплей дождевой
он подбирал свои оборки.
Он рос. Он вслушивался. Он
дыханье брал аккордеоном
и замирал. А за окном
зима плыла на перезвонах.

Как горностаевая смерть
проталина смотрела остро
и заставляла леденеть
снеговика оплывший остов.
Сосульки выбивали такт,
спеша отбыть ручью навстречу,
и плыли: город, особняк,
деревья, ветви, птицы, вечер…

На чутком воздухе река
дрожала женщиной желанной
и билась жилка у виска,
мешая жизнь и волхованье…

Всё тот же Рим, всё та же лабуда,
и тех же статуй над рекою позы…
В канале та же стылая вода
и тот же ветер по мосту елозит…
Так неужели прав безумный Блок?
Всё повторится – хоть живи, хоть сдохни:
Исакия купеческий замок,
Казанского расставленные локти?
И император в шарфике тугом,
и парики, и мушки, и косицы,
и гипсовая девушка с веслом?
Не дай дожить… Уж лучше утопиться.

( Read more... )

а сны усталых городов –
они сухи, как горсть изюма.
Я слышу: падают с часов
секунды спелые без шума
и устилают плотью мир,
хрустят за каждым нашим жестом,
и в тихом сумраке квартир
ложатся пылью повсеместно.
И спят растраченные дни,
в желаньях быть или казаться,
и так мгновения ясны
когда не надо улыбаться,
когда себе не надо лгать
и, слыша шепот их песочный,
стихи записывать в тетрадь
на этой каторге бессрочной.

( Read more... )

( Read more... )

1.

Четвёртый час. И ели стали глубже,
и гуще ночь, и еле различим
на столике полуживом недужный
сиятельный сентябрьский георгин.

На даче спят. Река течёт лениво.
Я перебрал, подобно чёткам, дни
нечёткие, что лето подарило
средь несерьёзной дачной суетни.

Нечёткие? Забытые? Пустые?
Колеблются, как чашечки весов,
высокие цветы на длинных выях
под щёлканье отживших языков.

«Dum spiro, spero…» – повторяю. Ночью
так сладок воздух и горька латынь.
Мы подлинник сменили на подстрочник,
решив, что он отныне господин.

Но всё же, всё же, как призывно звучно
в ночи летят изгнания слова…
Корабль плывёт. Овидий дышит тучный.
И ночь моя, как и латынь, – мертва.


2.

Читаю «Тристии»... Уже в который раз...
Плывёт латынь в оранжевые сосны...
За что мне эта пагубная страсть:
перебирать назоновский вопросник?..

Там холодно... А здесь почти тепло...
Страницу заложив иглой сосновой,
я думаю о том, что отцвело
и что чему является основой...

Что я ищу?.. Какой сегодня век?..
Цветы молчат... Тяжёлой каплей виснет
упрямый шмель, замысливший побег
от жадности цветов в дыханье «Тристий»...

А в небе догорают облака...
День уместился голубем в ладонях.
И не из «Тристий» плавает строка
над головой в вечнозелёных кронах:

«Quo vadis, жизнь?..» А сосны горячи,
и кукушонок плачет безответно,
и солнечные падают лучи
на лист бумажный сквозь круженье веток...

Цветы молчат... И солнце – отцвело.
Латыни эхо вторит мне: «...грядеши...»
Назон, спеши!.. Отправь и мне письмо...
Я, как и ты, у моря – безутешен...

Свершив к трём действиям пролог,
ноябрь растаял в белой дымке
и в светлой девичьей косынке
зима скользнула на порог.

Арбузом взрезанным сугроб
вздохнёт по-летнему: протяжно.
Декабрь потянется вальяжно,
как барственный сибирский кот.

До января ещё три дня.
Три долгих зимних дня и ночи…
Что нам метели напророчат
и листопад календаря?

Моя негромкая зима…
Предновогодние подарки…
И мандарины – жарко-жарко…
И сочных елей глубина.

И вот – январь. И снова снег.
По белому – следы цепочкой.
И горло захлебнулось строчкой:
«Устроить в лето бы побег»!

Как человек – я быстротечен
и тонко чувствую губой
медяшный привкус… То обол
в мои уста влагает сечень.

И я у времени в плену
цыплят по-зимнему считаю,
и, как деревья, умираю,
Россию потеряв в снегу. ( Ещё )

Зажмурь глаза и вслушивайся цепко
в шуршание и шорохи двора:
стучит в окно испуганная ветка
и стряхивает капли серебра…

Там, за дождём, распахнутая вишня
листвой раскосой смотрит в темноту
и день вчерашний кажется давнишним,
и растворившимся в сыром саду…

А за спиной: солёным дышит море,
я маленький и в комнате темно,
гуляют страхи детские, которым
избыться до утра не суждено…

Клепсидра ночи жжёт мои ладони
и каждой жилкой вздрагивает сад:
так после боя загнанные кони
на переправе под ножом дрожат…

Прощай на жизнь, мой мастер многоточий!
Последним целованием приму
вишнёвый, в смертных крапинах, листочек,
как жизнь твою, скользнувшую во тьму.